Неточные совпадения
И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я
думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту
минуту кто-нибудь меня увидел, он бы
с презрением отвернулся.
Впрочем, в те
минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его
с женщинами: тут-то он, я
думаю, старается!
Капитан мигнул Грушницкому, и этот,
думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей
минуты тусклая бледность покрывала его щеки.
С тех пор как мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
— Отчего я так и
думал, что
с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! — проговорил вдруг Раскольников и в ту же
минуту удивился, что это сказал. Он был в сильном волнении.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал
с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не
подумал о том, что
с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в эту
минуту, сходиться лицом к лицу
с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
«И
с чего взял я, —
думал он, сходя под ворота, —
с чего взял я, что ее непременно в эту
минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так наверно это решил?» Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему хотелось смеяться над собою со злости… Тупая, зверская злоба закипела в нем.
«Лизавета! странно!» —
подумал он. Все у Сони становилось для него как-то страннее и чудеснее,
с каждою
минутой. Он перенес книгу к свече и стал перелистывать.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился,
подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть
минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот.
С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
«И как это у него все хорошо выходит, —
думала мать про себя, — какие у него благородные порывы и как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее недоумение
с сестрой — тем только, что руку протянул в такую
минуту да поглядел хорошо…
Если б он захотел
подумать немного, то, конечно, удивился бы тому, как мог он так говорить
с ними
минуту назад и даже навязываться
с своими чувствами?
«Конечно, — пробормотал он про себя через
минуту,
с каким-то чувством самоунижения, — конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда… а стало быть, и
думать об этом нечего, а потому явиться молча и… исполнить свои обязанности… тоже молча, и… и не просить извинения, и ничего не говорить, и… и уж, конечно, теперь все погибло!»
«Стало быть, не оставил же еще совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам спохватился и догадался! —
подумал он
с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, — просто слабосилие лихорадочное, бред на
минуту», — и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон.
Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на
минуту не сводила
с них глаз и не
думала о сне.
Жиды, однако же, воспользовались вылазкою и пронюхали всё: куда и зачем отправились запорожцы, и
с какими военачальниками, и какие именно курени, и сколько их числом, и сколько было оставшихся на месте, и что они
думают делать, — словом, чрез несколько уже
минут в городе всё узнали.
— Потом, надев просторный сюртук или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться
с ней в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча или
думать вслух, мечтать, считать
минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочувствия… и незаметно выйти к речке, к полю… Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара… сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло…
Его занимала постройка деревенского дома; он
с удовольствием остановился несколько
минут на расположении комнат, определил длину и ширину столовой, бильярдной,
подумал и о том, куда будет обращен окнами его кабинет; даже вспомнил о мебели и коврах.
Правда, что легкость и ошибочность этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал, что когда он, вовсе не
думая о том, что его прощение есть действие высшей силы, отдался этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья, чем когда он, как теперь, каждую
минуту думал, что в его душе живет Христос и что, подписывая бумаги, он исполняет Его волю; но для Алексея Александровича было необходимо так
думать, ему было так необходимо в его унижении иметь ту, хотя бы и выдуманную, высоту,
с которой он, презираемый всеми, мог бы презирать других, что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.
«Для Бетси еще рано»,
подумала она и, взглянув в окно, увидела карету и высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели ночевать?»
подумала она, и ей так показалось ужасно и страшно всё, что могло от этого выйти, что она, ни
минуты не задумываясь,
с веселым и сияющим лицом вышла к ним навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и обмана, тотчас же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что скажет.
Сначала полагали, что жених
с невестой сию
минуту приедут, не приписывая никакого значения этому запозданию. Потом стали чаще и чаще поглядывать на дверь, поговаривая о том, что не случилось ли чего-нибудь. Потом это опоздание стало уже неловко, и родные и гости старались делать вид, что они не
думают о женихе и заняты своим разговором.
Ни
минуты не
думая, Анна села
с письмом Бетси к столу и, не читая, приписала внизу: «Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я буду там в 6 часов». Она запечатала, и Бетси, вернувшись, при ней отдала письмо.
Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять
минут и поскакал назад. Эта быстрая езда успокоила его. Всё тяжелое, что было в его отношениях к Анне, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, всё выскочило из его головы; он
с наслаждением и волнением
думал теперь о скачке, о том, что он всё-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи вспыхивало ярким светом в его воображении.
Минуты две, опустив голову
с выражением напряженного усилия мысли, стоял он
с револьвером в руках неподвижно и
думал.
Он не мог признать, что он тогда знал правду, а теперь ошибается, потому что, как только он начинал
думать спокойно об этом, всё распадалось вдребезги; не мог и признать того, что он тогда ошибался, потому что дорожил тогдашним душевным настроением, а признавая его данью слабости, он бы осквернял те
минуты. Он был в мучительном разладе
с самим собою и напрягал все душевные силы, чтобы выйти из него.
Хотя Алексей Александрович и знал, что он не может иметь на жену нравственного влияния, что из всей этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая эти тяжелые
минуты, он и не
подумал ни разу о том, чтоб искать руководства в религии, теперь, когда его решение совпадало
с требованиями, как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала ему полное удовлетворение и отчасти успокоение.
— Я тебе говорю, чтò я
думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях
с женою, и, помолчав
с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
Затем произошло нечто, чего, за несколько
минут пред этим, Самгин не
думал и чего не желал. Полежав некоторое время молча,
с закрытыми глазами, женщина вздохнула и проговорила вполголоса, чуть-чуть приоткрыв глаза...
Когда она начала есть, Клим
подумал, что он впервые видит человека, который умеет есть так изящно,
с таким наслаждением, и ему показалось, что и все только теперь дружно заработали вилками и ножами, а до этой
минуты в зале было тихо.
Был момент, когда Клим
подумал — как хорошо было бы увидеть Бориса
с таким искаженным, испуганным лицом, таким беспомощным и несчастным не здесь, а дома. И чтобы все видели его, каков он в эту
минуту.
Она вернулась через
минуту,
с улыбкой на красочном лице, но улыбка почти не изменила его, только рот стал больше, приподнялись брови, увеличив глаза. Самгин
подумал, что такого цвета глаза обыкновенно зовут бархатными,
с поволокой, а у нее они какие-то жесткие, шлифованные, блестят металлически.
«Я стал слишком мягок
с нею, и вот она уже небрежна со мною. Необходимо быть строже. Необходимо овладеть ею
с такою полнотой, чтоб всегда и в любую
минуту настраивать ее созвучно моим желаниям. Надо научиться понимать все, что она
думает и чувствует, не расспрашивая ее. Мужчина должен поглощать женщину так, чтоб все тайные думы и ощущения ее полностью передавались ему».
Этот парень все более не нравился Самгину, весь не нравился. Можно было
думать, что он рисуется своей грубостью и желает быть неприятным. Каждый раз, когда он начинал рассказывать о своей анекдотической жизни, Клим, послушав его две-три
минуты, демонстративно уходил. Лидия написала отцу, что она из Крыма проедет в Москву и что снова решила поступить в театральную школу. А во втором, коротеньком письме Климу она сообщила, что Алина, порвав
с Лютовым, выходит замуж за Туробоева.
Он осторожно улыбнулся, обрадованный своим открытием, но еще не совсем убежденный в его ценности. Однако убедить себя в этом было уже не трудно;
подумав еще несколько
минут, он встал на ноги,
с наслаждением потянулся, расправляя усталые мускулы, и бодро пошел домой.
—
Подумай: половина женщин и мужчин земного шара в эти
минуты любят друг друга, как мы
с тобой, сотни тысяч рождаются для любви, сотни тысяч умирают, отлюбив. Милый, неожиданный…
«Да, она умнеет», — еще раз
подумал Самгин и приласкал ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным
с ними. В такие
минуты он стал говорить
с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима «почему?» — она ответила...
Самгину оживление гостя показалось искусственным, но он
подумал с досадой на себя, что видел Лютова сотню раз, а не заметил кривых зубов, а — верно, зубы-то кривые! Через пять
минут он
с удивлением, но без удовольствия слушал, как Варвара деловито говорит...
«Она ласкается об меня», —
подумал он и
с тех
минут так и определял ее ласки.
Клим Самгин несколько раз смотрел на звонаря и вдруг заметил, что звонарь похож на Дьякона.
С этой
минуты он стал
думать, что звонарь совершил какое-то преступление и вот — молча кается. Климу захотелось видеть Дьякона на месте звонаря.
Служба, о которой за
минуту думал я
с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастьем.
Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: «Емеля, Емеля! —
думал я
с досадою, — зачем не наткнулся ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во мне
с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных
минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
Марья Кириловна ничего не видала, ничего не слыхала,
думала об одном,
с самого утра она ждала Дубровского, надежда ни на
минуту ее не покидала, но когда священник обратился к ней
с обычными вопросами, она содрогнулась и обмерла, но еще медлила, еще ожидала; священник, не дождавшись ее ответа, произнес невозвратимые слова.
Маша смотрела на него
с изумлением и перевела слова его Кирилу Петровичу. Кирила Петрович ничего не отвечал, велел вытащить медведя и снять
с него шкуру; потом, обратясь к своим людям, сказал: «Каков молодец! не струсил, ей-богу, не струсил».
С той
минуты он Дефоржа полюбил и не
думал уж его пробовать.
Я был внизу в каюте и располагался там
с своими вещами, как вдруг бывший наверху командир ее, покойный В. А. Римский-Корсаков, крикнул мне сверху: «Адмирал едет к нам: не за вами ли?» Я на
минуту остолбенел, потом побежал наверх,
думая, что Корсаков шутит, пугает нарочно.
Слуга подходил ко всем и протягивал руку: я
думал, что он хочет отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез
минуту принес мне их опять
с теми же кушаньями. Что мне делать? Я
подумал, да и принялся опять за похлебку, стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень нравилось, что мы едим; старик ласково поглядывал на каждого из нас и от души смеялся усилиям моего соседа есть палочками.
Однако как я в силах наблюдать за собой, —
подумал он в ту же
минуту еще
с большим наслаждением, — а они-то решили там, что я
с ума схожу!» Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: «А не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и все объявить?» Вопрос он решил, поворотив опять к дому: «Завтра все вместе!» — прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, все довольство его собою прошли в один миг.
«Ведь это мертвая женщина»,
думал он, глядя на это когда-то милое, теперь оскверненное пухлое лицо
с блестящим нехорошим блеском черных косящих глаз, следящих за смотрителем и его рукою
с зажатой бумажкой. И на него нашла
минута колебания.
В первую
минуту она
подумала, что ослышалась, не могла сразу поверить тому, что слышала, не могла соединить себя
с понятием каторжанки.
Нехлюдов вспомнил о всех мучительных
минутах, пережитых им по отношению этого человека: вспомнил, как один раз он
думал, что муж узнал, и готовился к дуэли
с ним, в которой он намеревался выстрелить на воздух, и о той страшной сцене
с нею, когда она в отчаянии выбежала в сад к пруду
с намерением утопиться, и он бегал искать ее.
«Это не бабушка!» —
с замиранием сердца, глядя на нее,
думал он. Она казалась ему одною из тех женских личностей, которые внезапно из круга семьи выходили героинями в великие
минуты, когда падали вокруг тяжкие удары судьбы и когда нужны были людям не грубые силы мышц, не гордость крепких умов, а силы души — нести великую скорбь, страдать, терпеть и не падать!
Она открыла ящик, достала оттуда запечатанное письмо на синей бумаге, которое прислал ей Марк рано утром через рыбака. Она посмотрела на него
с минуту,
подумала — и решительно бросила опять нераспечатанным в стол.
Он понял в ту
минуту, что будить давно уснувший стыд следовало исподволь,
с пощадой, если он не умер совсем, а только заглох. «Все равно, —
подумал он, — как пьяницу нельзя вдруг оторвать от чарки — горячка будет!»